Яна Карнаухова: Зоя, Вы окончили архитектурную школу в 2010 году, но собственную студию основали лишь в 2021. Что стало для вас тем решающим импульсом, моментом, когда вы решились?

Зоя Волкер: Я получила архитектурное образование в Москве в 2010, после чего я начала работать у архитектора Алексея Гинзбурга — представителя поколения конструктивистов. Это была сильная школа. В 2013 году я основала архитектурное бюро с партнёром, и семь лет мы занимались частными домами, интерьерами и девелоперскими проектами.

ЯК: Как на формирование Вашего взгляда повлиял Лиссабон и его архитектурная ткань — город, где переплетается река Тежу и Атлантический океан?

ЗВ: После Москвы, где для меня всё было сконцентрировано на высокой скорости и давлении, здесь я почувствовала заземление и получила пространство для концентрации на своих целях, на главном, услышать внутренний голос и яснее понять, куда двигаться дальше. Меня всегда возбуждала сама идея прожить несколько жизней внутри одной. Переезд в другую страну — это именно такое ощущение: как будто начинаешь новую жизнь, открываешь себя заново, проживаешь новую душу в других обстоятельствах. Поэтому Лиссабон для меня стал не просто новым этапом, а полной трансформацией, где ушла суета и появилась ясность.

ЯК: Если вернуться к самым первым проектам — какой урок из них оказался для Вас самым долговечным? И где впервые появилось ощущение, что в проектировании «достаточно» важнее, чем «больше»?

ЗВ: Мои первые проекты научили меня слушать пространство. Я увидела, что избыточность разрушает цельность, а завершённость рождается в момент, когда пространство начинает звучать само по себе — без дополнительных украшений и объяснений. «Достаточно» оказалось глубже и честнее, чем «больше»: это то состояние, в котором форма не замыкается, а остаётся открытой к жизни, готовой впитывать энергетику человека и становиться его продолжением. Моя роль — не создать абсолют, а задать основу, атмосферу, в которой это взаимодействие сможет разворачиваться естественно.

ЯК: Сегодня Ваша философия строится на балансе эстетики и рациональности, на сознательном отказе от трендов. Чем Вы заменяете моду в проектировании — своим архивом типологий, собственным словарём пропорций или чем-то более интуитивным?

ЗВ: Я никогда не ставлю моду во главу угла. Для меня проектирование — это поиск ясности формы, а не отражение сиюминутных тенденций. Баланс эстетики и рациональности рождается на грани интуиции и опыта: в пропорциях, фактуре, свете, которые вступают в диалог и вдруг обретают внутреннюю точность. Этот момент нельзя вычислить формулой — он приходит, когда исчезает внутренний спор и остаётся чистое ощущение: да, именно так должно быть. Это и есть мой ориентир, мой собственный словарь проектирования.

ЯК: Вы говорите об энергии, которая течёт через пространство. В чём она проявляется для Вас на практике — в свете, в акустике, в тактильности материалов, и личности человека который будет в этом пространстве каждый день?

ЗВ: Когда я начинаю проект, я всегда представляю себя в полном цикле: день и ночь, смена сезонов, движение тела в интерьере. Для меня важно, чтобы энергия текла беспрепятственно, поэтому я начинаю с планировочного решения — оно как скелет, от которого зависит всё. Пропорции, соотношение высоты и ширины, ширина проходов, толщина стен — эти параметры формируют ощущение текучести. Я часто использую ниши, проёмы, чтобы энергия могла свободно заходить и выходить, создавая ритм дыхания.

ЯК: Ваша география проектов широка: Казахстан, Португалия, Балеары. Как культура и климат этих мест влияют на пропорции, материалы, на сценарии жизни в пространстве?

ЗВ: Каждый проект для меня — это лаборатория. В Казахстане я работаю над отелем для снегоходчиков в горах. Это несколько сотен квадратных метров, ресторан, новые номера и банный комплекс. Там чувствуется мужская энергия, масштаб ландшафта, и это отражается в материалах: массивное дерево, металл, грубые текстуры и материалы. При этом важно было создать место для восстановления, для нового дыхания перед следующим днём, поэтому было принято решение по реновации банного комплекса. Также это опыт работы с другим масштабом — коммерческим, с иными бюджетами, с необходимостью искать баланс между эстетикой и оптимизацией. Для меня это серьёзный вызов и школа управления.

ЯК: Перейдём к Вашей коллекции Ame. Она строится на диалоге формы и света. Почему именно эта пара стала отправной точкой?

ЗВ: Ещё в студенческие годы меня поразил учебный опыт: мы рисовали гипсовую голову- обрубовку Гудона, где каждая плоскость под разным углом ловит свет и тень. Тогда я впервые осознала, что форма может быть «живой», потому что никогда не повторяется. Именно этот эффект я перенесла в Ame Collection. Мои предметы строятся на геометрии, но оживают от света: ни одна грань не выглядит одинаково, каждое взаимодействие со светом создаёт новое впечатление.

ЯК: В стальных объектах есть холодная мощь и мягкая пластика. Как Вы соединяете металл и ощущение домашнего тепла?

ЗВ: Металл по природе воспринимается как холодный материал, и именно это ощущение мне интересно преобразовывать. В пуфе, например, я соединяю стальную основу с подушкой из меха коровы: возникает тактильный контраст, где жёсткость и мягкость работают вместе, создавая ощущение равновесия.

ЯК: Лаковые объекты тёмно-шоколадного оттенка кажутся почти гастрономическими. Это для Вас про вкус, про игру света и тени или про дисциплину цвета?

ЗВ: Для меня это, прежде всего, про чувственность. Цвет здесь работает на нескольких уровнях: его температура, глубина и степень блеска создают разное восприятие. Глянец усиливает эффект — поверхность отражает окружение, искажения превращаются в историю. Эти объекты живут как архитектурный жест в меньшем масштабе: они взаимодействуют с пространством и становятся его активным участником. Цвет я выбрала интуитивно: он не черный и не коричневый, он про тепло, про глубину, про вкус.

ЯК: Вы называете Ame «галерейной» мебелью. Где, по-Вашему, проходит граница между collectible и утилитарным предметом?

ЗВ: Для меня collectible дизайн ближе к искусству, чем к утилитарности. Да, эти предметы могут выполнять функцию — на них можно сидеть или ими можно пользоваться. Но их сущность не в этом. Суть в том, что каждый объект рождается как художественное высказывание: он создан, чтобы вызывать эмоцию, менять восприятие света и пространства, становиться частью опыта.

ЯК: Португальские ремесленные мастерские сыграли заметную роль в рождении коллекции. В чём состоял этот диалог — что было задано чертежом, а что родилось в процессе изготовления?

ЗВ: Диалог с мастерскими стал неотъемлемой частью коллекции. Я приношу чертежи и пропорции, но в процессе изготовления возникают вопросы, которые решаются на месте. Например, для пуфа с меховой подушкой я хотела, чтобы центральное ребро продолжалось в мехе как линия. Обычная резка не давала нужного эффекта, и мы пригласили барбера, который «подстриг» мех, как волосы. Для мастерской с двадцатилетним опытом это был новый опыт, как и для меня. Такие эксперименты рождают новые знания и формируют будущие подходы.

ЯК: Серия ограничена, и для её изготовления требуется 12–14 недель. Это скорее вопрос качества процесса или ритуала предвкушения?

ЗВ: Для меня это, прежде всего, про уникальность. Я сознательно не стремлюсь к массовому производству: collectible design ближе к искусству, а искусство не может создаваться серийно. Когда мастерская останавливает поток ради одного объекта, это требует времени, уважения и терпения. Португалия во многом научила меня этому ощущению: ждать — значит ценить процесс.

ЯК: Сегодня у Вас параллельно идут отель и ресторан в Казахстане, частные резиденции в Португалии и реконструкция яхты на Балеарах. Какой из этих проектов Вы воспринимаете как лабораторию для эксперимента?

ЗВ: Каждый из этих проектов стал экспериментом. Казахстан — это работа с масштабом и коллективной энергией. Португалия — это лаборатория ремесла и деталей. Яхта — это новый опыт работы с ограниченным объёмом и особой эргономикой. Все они стали для меня площадками, где я могу пробовать новое и открывать свои новые грани.

ЯК: В чём специфика работы с общественными пространствами по сравнению с частными? Где в проекте меняется ось смысла в первую очередь?

ЗВ: В частных проектах я работаю с деталями, с интимностью. Здесь важна персональная история, привычки, биография клиента. В общественных проектах — отель, ресторан, яхта — акцент меняется: пространство должно работать на многих людей сразу, быть устойчивым к разным сценариям и к разным темпераментам. Там меняется ось смысла: не только эстетика, но и функциональность, логистика и движение потоков.

ЯК: Если говорить о яхте — что оказалось большим вызовом: геометрия корпуса или необходимость встроить эстетику «тихой роскоши» в ограниченный объём?

ЗВ: Реновация 40-метровой яхты стала вызовом сразу в нескольких направлениях. С одной стороны — геометрия корпуса и ограничения по эргономике, с другой — желание клиента получить современный интерьер со сдержанной элегантностью. Для меня это превратилось в задачу архитектурного переосмысления: важно было заново выстроить пропорции и создать сценарии жизни внутри уже существующего корпуса.

ЯК: Когда Вы работаете над проектом, наступает момент, когда Вы перестаёте спорить с самой собой и «замораживаете» форму. Как Вы чувствуете этот момент?

ЗВ: Для меня это связано не с доведением до идеала, а с моментом внутренней тишины. Все ответы уже есть внутри нас, важно лишь оказаться в пространстве и времени, свободных от внешнего шума. Португалия научила слышать этот внутренний импульс. Когда форма вдруг начинает «звучать», течь естественно и без сопротивления — значит, спор закончен. Это ощущение текучести и внутреннего отклика становится сигналом завершения.

ЯК: Для многих sustainability — это лозунг. Для Вас это больше вопрос этики или ремесла?

ЗВ: Я не воспринимаю sustainability как модный лозунг о переработке и спасении мира. Для меня это прежде всего вопрос честности и глубины. Искусство не измеряется скоростью

ЯК: На Вашем сайте есть раздел Observations. Это скорее визуальный дневник- вдохновение или инструмент проектирования?

ЗВ: Observations для меня — это не инструмент, а дневник. Честная фиксация образа жизни, впечатлений, деталей, которые меня окружают. Это источник вдохновения, но не только для меня: через эти наблюдения ко мне приходят люди, которые откликаются на те же образы и ценности. Так рождаются контакты, сотрудничество, расширение команды. В этом разделе нет стратегического расчёта, есть искреннее отражение того, что меня питает и что я хочу транслировать.

ЯК: Какие каналы вдохновения — книга, фотография, музыка — всегда рядом с Вами, в студии?

ЗВ: Прежде всего — книги. Фотоальбомы об архитекторах и интерьерах, биографии, редкие журналы малого тиража. Я отношу себя к более консервативному поколению и выбираю «медленные источники»: бумагу вместо диджитала. Листание страниц для меня сродни очищению восприятия, возвращению к фокусу.

ЯК: Если бы Ame стала партитурой, какой музыкой она была бы?

ЗВ: Я думаю о музыке как о волне — последовательности напряжений и пауз. В AME эту волну создаёт свет: он скользит по граням, отражается, затухает, возвращается — и ты слышишь «беззвучный ритм». Меня всегда восхищали работы Дональда Джадда со стеклом: когда отражение становится почти акустикой пространства. В этом смысле AME — камерная минималистическая партитура: устойчивый пульс геометрии и вариации тембра на поверхности; блики — как короткие акценты, матовые участки — как «паузы тишины».

ЯК: «Простота — высшая изысканность», говорил Леонардо да Винчи. Как это изречение соотносится с Вашей практикой?

ЗВ: Для меня простота — это не минимализм ради сокращения, а концентрация. Она достигается отказом от лишнего, чтобы форма могла звучать ясно.

ЯК: Какие проекты Вы мечтаете реализовать в ближайшие годы — и чем они будут отличаться от уже сделанных?

ЗВ: Сейчас я работаю над двумя виллами в Португалии — в Алентежу и Кашкайше. Это разные процессы: одна строится почти с нуля, другая реновируется. Их объединяет доверие клиентов, которое для меня становится материалом не менее важным, чем объект или свет. Я стремлюсь, чтобы результат сохранял дыхание замысла.

ЯК: Каким Вы видите развитие своей студии в горизонте 10 лет?

ЗВ: Студия для меня — живой организм на стыке интерьеров и collectible design. Архитектура здесь существует скорее в диалоге, чем как самоцель. Мне важно, чтобы развитие не разрушало цельность: студия должна сохранять ясность авторской линии, не растворяясь в безличной структуре. Это не рост ради масштаба, а углубление.

ЯК: Если бы Вы могли задать вопрос самой себе в будущем — какой бы это был вопрос, и каким проектом хотели бы на него ответить?

ЗВ: Я бы спросила: удалось ли мне создавать формы, которые переживают время? Не просто интерьеры или мебель, а объекты и пространства, которые продолжают жить дольше меня, взаимодействовать с людьми и оставаться в истории.

YK: If AME were a musical score, what kind of music would it be?

ZW: I think of music as a wave — a sequence of tensions and pauses. In AME, this wave is created by light: it slides across facets, reflects, fades, returns — and you hear a “silent rhythm.” I have always admired Donald Judd’s glass works: reflections becoming almost acoustic. In this sense, AME is a chamber minimalist score: the steady pulse of geometry, variations of timbre on the surface; reflections as short accents, matte areas as “pauses of silence.”

YK: “Simplicity is the ultimate sophistication,” said Leonardo da Vinci. How does this statement resonate with your practice?

ZW: For me, simplicity is not minimalism for its own sake, but concentration. It is achieved through the refusal of the unnecessary, allowing form to sound with clarity.

YK: What projects do you dream of realizing in the coming years — and how will they differ from what you have already done?

ZW: I am currently working on two villas in Portugal — in Alentejo and Cascais. These are different processes: one is being built almost from scratch, the other renovated. What unites them is the trust of clients, which for me is as important a material as the object or the light.
In the coming years, I am interested in working with the European climate — in France, Italy, Portugal. The theme of spa spaces especially inspires me: holistic architectures of restoration, where light, water, acoustics, and materials compose a sequence of states. Such a project would allow me to explore more deeply how architecture influences the body’s rhythm and sense of calm.
In design, I want to continue with collectible pieces: exploring textures, light, reflections, creating objects as independent gestures. My ambition is for a museum presence. I create works as enduring forms that enter into dialogue with space and time, continuing to live and resonate even after me.

YK: How do you envision the evolution of your studio over the next ten years?

ZW: For me, the studio is a living organism at the intersection of interiors and collectible design. Architecture exists more as a dialogue than as an end in itself. It is important to me that growth does not destroy coherence: the studio must preserve the clarity of an authorial line, not dissolve into an impersonal structure. This is not expansion for scale’s sake, but deepening.
Geography for me is open: Portugal as a base, Paris as a cultural stage, New York as a space of experimentation. I want the studio to remain an authorial stage where architecture, design, and art converge to create new ways of inhabiting beauty.
I am demanding, with high standards for myself and my work. I want people beside me who are not afraid of complexity, who strive for depth, who are ready to create not just projects but enduring beauty.

YK: If you could ask your future self one question, what would it be, and with what project would you want to answer it?

ZW: I would ask: Have I succeeded in creating forms that outlive time? Not just interiors or furniture, but objects and spaces that continue to live beyond me, to interact with people, and to remain in history.